Неточные совпадения
Ну, а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться
возможность другого
мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим
миром больше, так что, когда умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой
мир».
— История жизни великих людей
мира сего — вот подлинная история, которую необходимо знать всем, кто не хочет обольщаться иллюзиями, мечтами о
возможности счастья всего человечества. Знаем ли мы среди величайших людей земли хоть одного, который был бы счастлив? Нет, не знаем… Я утверждаю: не знаем и не можем знать, потому что даже при наших очень скромных представлениях о счастье — оно не было испытано никем из великих.
— Может быть, но — все-таки! Между прочим, он сказал, что правительство, наверное, откажется от административных воздействий в пользу гласного суда над политическими. «Тогда, говорит, оно получит
возможность показать обществу, кто у нас играет роли мучеников за правду. А то, говорит, у нас слишком любят арестантов, униженных, оскорбленных и прочих, которые теперь обучаются, как надобно оскорбить и унизить культурный
мир».
При входе сидел претолстый китаец, одетый, как все они, в коленкоровую кофту, в синие шаровары, в туфлях с чрезвычайно высокой замшевой подошвой, так что на ней едва можно ходить, а побежать нет
возможности. Голова, разумеется, полуобрита спереди, а сзади коса. Тут был приказчик-англичанин и несколько китайцев. Толстяк и был хозяин. Лавка похожа на магазины целого
мира, с прибавлением китайских изделий, лакированных ларчиков, вееров, разных мелочей из слоновой кости, из пальмового дерева, с резьбой и т. п.
Принципиально допустима
возможность духовной жизни без материальных знаков и орудий, но это предполагает иной уровень духовной действительности, которого не достигло сейчас человечество и
мир.
Еще менее это оправдано в марксизме и противоречит марксистской вере в
возможность для человека изменить
мир.
Поразительно, что человек не настолько раздавлен дурной бесконечностью
мира, чтобы лишиться
возможности познания Истины.
Нехлюдов в это лето у тетушек переживал то восторженное состояние, когда в первый раз юноша не по чужим указаниям, а сам по себе познает всю красоту и важность жизни и всю значительность дела, предоставленного в ней человеку, видит
возможность бесконечного совершенствования и своего и всего
мира и отдается этому совершенствованию не только с надеждой, но и с полной уверенностью достижения всего того совершенства, которое он воображает себе.
Поэтому, если смотреть из прошлого и настоящего в будущее, вообще рассматривать
мир во времени и из времени, он представляется как неопределенное множество разных
возможностей, из которых только одна избирается и осуществляется тварной свободой.
Другая
возможность, дли нас единственно допустимая, состоит в том, что
мир создан из ничего в смысле укона, и потому первым, основным и существенным актом творения было облечение его меоном.
Бог создал
мир наверняка, с безошибочной верностью, а не гадательною только
возможностью успеха или неуспеха, иначе бессильным и несовершенным оказался бы его Создатель, потому что в таком случае открылось бы нечто новое и неожиданное для Него самого, чего Он не мог предвидеть.
И об этом красноречивее всего свидетельствует уже самая
возможность той духовной и космической катастрофы, которая совершилась в грехопадении и сдвинула
мир с его прямого пути.
Лишь в царстве будущего века, когда «Бог будет всяческая во всех» [«Да будет Бог все во всем» (1 Кор. 15:28).], станет более имманентен
миру, нежели в этом веке, а потому и самая
возможность религии, в значении ее как ущербленного богосознания, упразднится, лишь тогда человеческой свободе уже не дано будет знать или не знать Бога, верить или не верить в Него.
Важное предчувствие этой истины мы имеем в глубоком учении Плотина о двух материях: о меональной материи нашего во зле лежащего
мира и о той умопостигаемой материи, которая является субстратом для νους, дает
возможность раскрыться его идеям.
В известном смысле можно считать (гносеологически) трансцендентным сознанию всякую транссубъективную действительность: внешний
мир, чужое «я», гору Эльбрус, Каспийское море, всякую неосуществленную
возможность нового опыта.
Этим же живым софийным единством мысли и бытия обосновывается человеческая телеология в науке, технике, хозяйстве, равно как и
возможность внешнего овладения
миром, «
мир, как хозяйство» [См. выше прим.43.].
Поскольку
мир бытийными корнями своими погружен в Бога, он чужд свободы и связанных с нею разных
возможностей, случайности и неверности; но поскольку он тварен и погружен в ничто, он стоит под двусмысленным знаком категории
возможности, выбора, многообразия.
Но эта основа мироздания в себе таила
возможность актуализации и вмешательства в судьбы
мира, т. е. греха и зла.
Она же устраняет
возможность детерминистического понимания
мира как механизма, в котором все автоматически наперед предопределено.
Постижение софийности
мира дает
возможность, до известной степени, постигать и Софию, а в ней и через нее лучи умного света Божественного, которым сама она просветлена.
Таким образом,
возможность зла и греха, как актуализации ничто, была заранее дана в мироздании: благость и любовь, проявившиеся в творении
мира, не остановились и перед тем, чтобы смириться, дав место бунтующему, хаотическому ничто, которое
возможность самоутверждения получает лишь благодаря всему, как тьма и тень получают свое бытие только от света, хотя и стремятся с ним соперничать.
Телесность тварного
мира есть «земля», матерь, однако сама по себе еще не есть материя, которая существует в ней лишь как
возможность.
Как проявление божественных сил,
мир есть сама действительность и полнота, но в тварной свободе своей он есть еще задание, игра
возможностей, бесконечная
возможность возможностей.
«Я прошу вас, — резюмирует Шеллинг, — считать установленным следующее: 1) Существо того, что Н. 3. называет Сыном, есть вечно в Боге и как поглощенное в actus purissimus божественной жизни, само с Богом, θεός. 2) С того момента (von da), как Отец усматривает в образах своего бытия
возможность другого бытия, или того момента, как ему эти образы являются как потенции, т. е., стало быть, от вечности, с того момента как он есть Отец, вторая потенция представляется ему как будущий Сын, он, стало быть, уже имеет в ней будущего Сына, которого он в ней наперед познает, в котором он собственно принимает план (Vorsatz)
мира.
Самая
возможность существования Церкви как общества онтологически обоснована возникновением в
мире нового мистического центра.
Но ложь классицизма как известного духовного типа лежит в допущении
возможности имманентного совершенства в конечном, в условиях этого
мира.
Наука познает объективированный
мир и дает человеку
возможность овладеть «природой».
Литературный, то есть писательский,
мир лишен был
возможности как-нибудь протестовать. Та скандальная перебранка, которой осрамили себя журналы в 1863 году, не могла, конечно, способствовать единению работников пера.
Только однажды в истории
мира была дана
возможность увидеть Бога в человеческом образе, и то было чудом истории, единственным по своему значению, чудесным фактом искупления и спасения.
Для религиозного сознания ясно, что должна быть создана космическая
возможность спасения; человечество должно оплодотвориться божественной благодатью: в
мире должен совершиться божественный акт искупления, победы над грехом, источником рабства, победы, по силе своей равной размерам содеянного преступления.
Гуманизм окончательно убедил людей нового времени, что территорией этого
мира исчерпывается бытие, что ничего больше нет и что это очень отрадно, так как дает
возможность обоготворить себя.
Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего
мира, вера в
возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
Земная жизнь человека и человечества лишилась бы всякого религиозного смысла, если бы для каждого существа жизнь эта не была неповторяемым делом спасения, если допустить
возможность отложить дело спасения до новых форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие
миры.
Счастье в эту минуту представлялось мне в виде
возможности стоять здесь же, на этом холме, с свободным настроением, глядеть на чудную красоту
мира, ловить то странное выражение, которое мелькает, как дразнящая тайна природы, в тихом движении ее света и теней.
Целый
мир забыл их; они любовались собой да природой, и когда пришла весть о прощении и
возможность возвратиться на родину, они отказались.
Страх болезней сам становится болезнью и начинает повсюду видеть несуществующую опасность заразы, населяет
мир бациллами, со всех сторон атакующими человека, парализует
возможность здравого восприятия своего тела и нормального к нему отношения.
Он и в падении своем сохраняет печать своего высокого положения, и в нем остается
возможность высшей жизни,
возможность познания, возвышающегося над бессмыслицей
мира.
Ибо тут она совершает величайшие злоупотребления и утеснения, она лишает людей хлеба насущного и самой
возможности свободного духа жить в пространственно-материальном
мире.
Но творец
мира есть величайший из художников, и непонятно, почему отрицают за Творцом
возможность сотворить что-то высокое и божественное.
Греховность человеческой природы не допускает только
возможности совершенного и абсолютного по своему значению социального строя, т. е. наступления Царства Божьего на этой земле и в этом времени, до преображения
мира.
Ибо человек, будучи одинаково причастен духа божия и стихийной натуры
мира и находясь свободною душою своею посреди сих двух начал, как некая связь их и проводник действия божия в
мире, тем самым имел роковую
возможность разъединить их, уклонившись от божественного начала и перестав проводить его в натуру.
Личность в человеке не детерминирована наследственностью, биологической и социальной, она есть свобода в человеке,
возможность победы над детерминацией
мира.
Если бы человек не был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь в потенции или
возможности, то он был бы подобен другим вещам
мира и в нем не было бы ничего необычайного.
Романтизм не верит в
возможность достижения совершенства творческого продукта в объективированном
мире, он устремлен к бесконечности и хочет это выразить, он погружен в
мир субъективности и более дорожит самим экзистенциальным, творческим подъемом, творческим вдохновением, чем объективным продуктом.
Выработка личности есть выработка аристократического типа, т. е. человека, не допускающего себя до смешения с безликой мировой средой, внутренне независимого и свободного, восходящего к более высокому качественному содержанию жизни и нисходящего к
миру униженному, страдающему и лишенному
возможности возвышения.
Классицизм и есть не что иное, как утверждение
возможности достижения совершенства творческого продукта в объективированном
мире, при совершенной экстериоризации этого продукта от самого творца.
Метафизический и мистический монизм исключает
возможность творческого акта как в Боге, так и в
мире.
Природный
мир не в силах был бы перерасти себя в высшем самосознании человека — в природных силах «
мира сего» не заложено никакой
возможности такого самосознания.
Подлинная христианская мораль возлагает на человека, усыновленного Богом, свободную ответственность за свою судьбу и судьбу
мира и исключает для сынов Божьих
возможность чувствовать рабьи-плебейскую, неблагородную обиду на судьбу, жизнь и людей.
На этой вере в
возможность замкнуть красоту в этом
мире через законченное совершенство форм покоится вся античная скульптура и архитектура.